26 октября/8 ноября 1917 г. 2-м Всероссийским съездом Советов был принят Декрет о земле. Этим декретом все помещичьи, монастырские и церковные земли отбирались у их владельцев без всякого выкупа вместе со всем живым и мертвым инвентарем и постройками и передавались в распоряжение волостных земельных комитетов и уездных Советов крестьянских депутатов. Следуя документам, точная дата закрытия монастыря – 29 апреля 1923 года. В этот день “междуведомственной комиссией по ликвидации церквей, монастырей и т.д. при Феодосийском окрисполкоме, Топловский монастырь был ликвидирован”001 . Конечно же, эту дату нельзя понимать буквально, ибо еще в самом начале 20-х годов, во исполнение вышеуказанного декрета, “все земли монастыря, хозяйственные предприятия, постройки, живой и мертвый инвентарь и рабочая сила взяты на учет и перешли в ведение Уземотдела в лице Топловского совхоза. ... свободная мебель и постельное оборудование перешли в ведение Санаторно-Курортного Управления для открытой в монастыре Советской Санатории. ... Имеющиеся в монастыре продукты и фураж, за исключением вывезенных ранее Райпродкомом и воинскими частями, взяты на учет и поступили в ведение также Уземотдела и Санкура”002 . Стыдливые формулировки – “взяты на учет”, “поступили в ведение”... Обитель попросту грабили, и то, что грабеж был зафиксирован документально, ничуть не меняет сути дела. В монастырь постоянно наезжали разнообразные комиссии различных ведомств, цель которых была одна – описать, отобрать, реквизировать, растащить то, что не ими создавалось и им не принадлежало.
Новоявленные административные образования спешили ухватить себе кусок, чувствуя за собой мощную директивную поддержку. Скажем, подписал 21 декабря 1920 г. В.И. Ленин декрет об использовании Крыма для лечения трудящихся – и вот уже на базе монастыря организовывается “советская санатория”. Прекрасный здоровый климат, чистый горный воздух, тишина, а к этому еще и капитальные постройки, где имеется все – от мебели до постельного белья, – и вот новое государство, не шевельнув пальцем, получает для своих трудящихся отличную здравницу. Еще не были закрыты монастырские храмы, еще в них совершалась ежедневная служба, а уж монахини стали “рабочей силой” и из них была образована Топловская трудовая община, иначе, “женская сельско-хозяйственная трудовая артель”, впоследствии получившая название “Женский труд”. Ее устав был зарегистрирован в Крымсельсоюзе 7 марта 1922 г. Это тоже отлично укладывалось в рамки Декрета о земле, который предусматривал, что “земельные участки с высококультурными хозяйствами: сады, плантации, рассадники, питомники, оранжереи и т. под. не подлежат разделу, а превращаются в показательные и передаются в исключительное пользование государства или общин, в зависимости от размера и значения их”. Властям было невыгодно просто закрыть монастырь, они предпочли сохранить образцовое хозяйство, оставив монахинь в качестве работниц. И они работали – работали добросовестно, в полную силу, так, как привыкли трудиться раньше, в годы процветания обители.
Язык документа обычно строг и лаконичен, но среди бумаг, касающихся бывшего монастыря, встретилась одна, дающая такую яркую и полную картину трудовой жизни монахинь, что любые художественные отступления и комментарии здесь излишни. Это доклад техника-инструктора В.Н. Лукьянчикова, сотрудника управления Госземимуществ, командированного в Топлу для обследования хозяйства 19 октября 1923(?) г. Документ этот настолько ценен, что необходимо привести его почти целиком:
“Бывшее владение Топловского монастыря, находящееся в арендном пользовании общины монастыря, заключается главным образом в садовых хозяйствах и строениях.
Сад общей площадью 30 дес. состоит из трех участков, из которых наиболее ценными по своему местоположению в долине реки Мокрый Индол является главным образом сад, занимающий площадь 27 дес.
Этот сад состоит преимущественно из фруктовых насаждений поздних французских сортов (в основном сары-синап и орлеанский ренет – прим. авт.) и по возрастам деревьев находится в самом начале плодоношения. В смысле обработки быв. сад монастыря может смело занять одно из первых мест среди садов Крыма. Община, арендующая сад, не считаясь с особенностями плодоношения, производит полную ежегодную обработку всему саду, чего не достигает большинство арендаторов других садов, производя некоторую обработку только той части, которая обещает быть с урожаем. Благодаря ежегодной и полной обработке, молодые насаждения быстро и правильно развиваются, плодоносящие деревья имеют здоровый вид и могучую крону.
Оросительные сооружения находятся в должном порядке и вполне обеспечивают сад водой. Все многочисленные постройки монастыря находятся в отличном состоянии и ни одна из них не требует даже очередного ремонта.
Все прочее имущество, находящееся в арендном пользовании общины, в хорошем состоянии и аккуратно сохраняется.
Вообще, имение, являясь ценным государственным имуществом, при той высокой культурной работе, которую проводит община, может справедливо считаться одним из наиболее показательных хозяйств и надо отдать должную справедливость общине, за ее внимательное бережное отношение к вверенному ей государственному имуществу”.003
Техник-инструктор был послан с проверкой не случайно – над монастырем нависла новая угроза. В январе 1924 г. Народный Комиссариат социального обеспечения обратился в Крым ЦИК и Совет Народных Комиссаров Крыма с требованием передать ему Топловский монастырь, “в виду большого наплыва нищих и попрошаек, которых поместить за неимением места в колониях не имелось возможности”004 . За этим требованием скрывается страшная трагедия – голод в Крыму в 1921-1923 годах. Причин для этого было множество: ужасная засуха 1921 года, нашествие саранчи, ливни 1922 года – и к этим поистине библейским катаклизмам добавились семь лет военных действий и последствия политики военного коммунизма. Создание множества совхозов (в Крыму их было более тысячи), непосильная продразверстка еще более ухудшили положение.
В Священном Писании часто указывается на саранчу, как на особенное орудие Божественного гнева (Втор. XXVIII, 38-42, III Цар. VIII, II Пар. VI, 28). Даже язычники смотрели на саранчу, как на страшное наказание Божие. Вот какое знамение было дано в начале двадцатых годов, и гнев Божий не замедлил обрушиться на наш полуостров. С сентября 1921 года в Крыму начался голод. “Февраль-март 1922 года стали высшей точкой голода в Крыму. По разным данным на май 1922 года голодало от 400 тыс. до свыше 500 тыс. (60-70( населения Крыма), погибло около 75 тысяч, в том числе 50 тысяч татар – 1/5 крымскотатарского населения. Были случаи людоедства.
Голод в Крыму длился дольше, чем в других районах страны. До лета 1923 года продолжались случаи голодной смерти. Общая цифра погибших, видимо, свыше 100 тысяч, из них 76 тысяч татары. Если в ноябре 1921 года, по данным КрымСУ, на полуострове проживало 720428 человек, то к началу 1924 года – 579739.
Последствия голода для народного хозяйства Крыма были убийственными: резкое сокращение зерновых площадей – на треть садов и виноградников; поголовья скота. Количество безработных достигло 15 тысяч. Голод оставил 25 тысяч сирот и беспризорных, 17 тысяч инвалидов и истощенных”005 . Так что “нищие и попрошайки”, для которых понадобились монастырские здания – это не асоциальные элементы, не желающие жить честным трудом, а несчастные жертвы страшного бедствия, о котором многие годы лицемерно умалчивали. Но еще одну колонию организовать не удалось – хозяйство было показательным и приносило прибыль, а от ослабленных людей пользы было бы мало, и угодья монастыря оставили за общиной.
А беды следовали одна за другой. В августе 1924 г. НКО РСФСР дал разъяснение – монастырские храмы не являются приходскими, а подлежат ликвидации наравне с монастырями, и вот уже в конце 1924 г. поднимается вопрос о ликвидации трех монастырских церквей. Власти прекрасно видели, что монастырь фактически продолжал существовать, что уклад жизни артели строится по монастырскому уставу, а руководит артелью по-прежнему игумения. Для верующих окружающих деревень Топловский монастырь, невзирая на все преобразования, не потерял своего значения. Центральное административное управление Крыма не могло смириться с фактом существования монастыря при советской власти, и обратилось в КрымЦИК с просьбой утвердить ликвидацию церквей бывшего Топловского монастыря. Храмы были опечатаны. Этому решению воспротивились верующие окрестных деревень – Топлы, Орталан, Еленовка и Бахчи-Эли. 6 февраля 1925 года они подали в КрымЦИК два заявления о передаче в их пользование храмов бывшего Топловского монастыря. Какой пример исповедничества – во времена, мало чем отличающиеся от первых веков христианства, вступить в противоречие с богоборческой властью и не побояться поставить себя и своих близких под удар во имя Христово! И это в то время, когда закрытию церквей во многом способствовали их “советски настроенные” односельчане, активно выступавшие на общих собраниях и сходах, где указывали, что под личиной сельхозартели сохранился монастырь.
Намерения православных верующих были разгаданы: “Фактически же граждане, подавшие заявления, стараются не допускать окончательной ликвидации его (монастыря – прим. авт.), стремясь взять таким образом, здания храмов и церковное имущество в них, под свою ответственность. По данным же храмы бывш. Топловского монастыря посещают лишь немногие граждане. Отчего бывш. монастырь благодаря всякой подтасовке со стороны монахинь сменит свою вывеску и в нем по-прежнему будут управлять монахини.
Как в городе, так и в районе и в особенности вблиз лежащих деревень быв. Топловский монастырь всеми так и именуется, но отнюдь не как приходские храмы, и все группы православного культа в отношении религиозного течения ориентируются на бывш. Топловский монастырь”006 . Это выдержка из секретного заключения церковного стола Феодосийского райисполкома в Совет Народных Комиссаров Крыма. Секретного, ибо власти были обеспокоены непокорностью верующих – это видно и по тону документа, и по его формулировкам. Исполком города Феодосии также настаивал на том, чтобы “...храмы, как гражданам указанных деревень, так и самим монахиням ни в коем случае не сдавать”007 . Председатель Феодосийского исполкома Шульга особенно настаивал на том, что в деревне Кишлав имеется большой православный храм, который верующие могут посещать вместо монастыря. Как ни странно, заявления верующих не были положены под сукно, и спустя пять месяцев КрымЦИК разрешил открыть одну из монастырских церквей – св. Параскевы (новую, расположенную в нижнем этаже строящегося Троицкого собора).
Это было последнее послабление со стороны властей. 13 июня 1928 г. Президиум КрымЦИКа вынес постановление о закрытии церкви, которую сам же разрешил открыть три года назад. Не исключено, что это было сделано под давлением, КрымЦИК упрекали в самовольстве, обвинение было по тем временам крайне опасное, и он поспешил исправить свою ошибку. Нагрянула с проверкой очередная комиссия, целью которой было закрытие единственного монастырского храма. Естественно, что эта цель была прикрыта абсолютно нелепым предлогом – оказывается, необходимо было улучшить хозяйственный быт и идеологическую деятельность сельхозартели, для чего обязательным условием было закрытие действующей церкви. Что и говорить, с идеологической деятельностью в артели дела обстояли из рук вон плохо – никакая культурно-просветительная и политико-воспитательная работа среди членов артели не велась, красный уголок существовал только для видимости, а библиотекой при нем никто из членов артели не пользовался.
Настоящая же причина закрытия церкви откровенно изложена в секретном письме КрымЦИКа во ВЦИК от 20 июля 1928 г.:
“Распространяться о политическом вреде, которое имеет данная артель, особенно тогда, когда она, имея открытую церковь, фактически продолжает оставаться монастырем, и насколько нахождение при артели из б<ывших> монашек открытой церкви расхлаждающе действует на отношение окрестных крестьян к советской власти, которые видят в этом несмотря на перемену вывески – все-таки монастырь – не приходится, ибо это очевидно.
И потому През. КрымЦИКа постановил закрыть и последнюю церковь в б<ывшем> Топловском монастыре, причем им руководили еще следующие (дополнительные) мотивы:
Ни о каком радикальном улучшении быта и деятельности Топловской с/х артели не может идти и речи, пока на ее территории расположена церковь. Церковь нужно закрыть в этих целях чем скорее, тем лучше. О закрытии церкви в окрестных деревнях говорят все чаще и настойчивее.
Отсутствие церкви возможно повлияет на уход из артели наиболее фанатично настроенных монашек, что даст возможность обновить состав артели”008 .
Все эти комиссии и секретные письма были подготовкой к главному удару. 7 сентября 1928 г. состоялось заседание Центрального исполнительного комитета Совета рабочих, крестьянских, красноармейских и военморских депутатов Крымской АССР, где постановили: сельхозартель “Женский Труд”, как лжекооперативную организацию ликвидировать. Это был конец. Вообще-то государство еще долго бы пользовалось бесплатным, добросовестным и продуктивным трудом монахинь, но – вышла в свет очередная директива правительства об укреплении и расширении совхозов, и местные власти, дабы не попасть в ряды вредителей, поспешили передать хозяйство артели Крымсельхозтресту, “в целях расширения его экспортных возможностей”. Тут же выяснилось, что такая большая площадь сада может быть целесообразно освоена только крупным социалистическим сектором. Плоды деятельности “крупного социалистического сектора” в виде неухоженных и разоренных хозяйств наблюдались повсеместно по Крыму. “Людей, которые никогда не копали землю, посылали на ответственную работу – перекапывать виноградники, отнятые у владельцев и теперь ставшие совхозами. Людей, не имевших понятия об обрезке, посылали в целях искоренения буржуазного паразитизма обрезать грушевые и яблоневые сады. Отбирали остаток дойных коров, собирали на советскую ферму и там портили и сводили на нет их молочность”009 .
Цель была достигнута – монастырь не существовал более ни под каким видом. И все-таки мощная государственная машина потерпела поражение: несмотря на усиленное давление, органы власти вынуждены были документально признать, что артель “Женский Труд” по существу осталась религиозной общиной; что весь уклад ее жизни строился по монастырскому уставу и фактическое руководство артелью целиком осуществляли лица, ранее возглавлявшие монастырь. Власти осознали свое бессилие, им оставалось только “признать с/х артель “Женский Труд” как использующую коллективную организацию не для ведения хозяйства, а для сохранения бывшего монастыря лжекооперативной организацией подлежащей ... ликвидации”010 . Государство не остановилось бы и перед физическим уничтожением членов артели, упорно не желающих организовывать свою жизнь на строго кооперативных началах и освобождаться от мракобесия (мы знаем великое множество таких примеров), но пока такая директива еще не была спущена сверху, и монахинь вскоре попросту разогнали. Многие из них были лишены избирательных прав. В 1929 г. на части территории бывшего монастыря организовали совхоз под многозначительным названием “Безбожник”.
Через три месяца после окончательной ликвидации монастыря игумения Параскева скончалась. Тридцать девять лет возглавляла она обитель, а в общей сложности провела в ней почти пятьдесят лет. Вся жизнь была отдана служению на благо монастыря. Она пришла сюда молодой послушницей, впоследствии стала игуменией, и разделила судьбу монастыря во всех ее проявлениях – и тогда, когда он еще был бедной обителью, и период его процветания, и последние его годы – самые горькие, самые страшные. В 1922 году, уже в преклонном возрасте, она, чувствуя близкую, как ей казалось, кончину, пишет завещание. Но игумении Параскеве было суждено прожить еще шесть лет, невыносимых для старого и больного человека. При матушке игумении монастырская жизнь получила наибольший расцвет и духовный подъем, а теперь ей пришлось увидеть разорение и поругание любимой обители. И только после того, как она окончательно убедилась, что существование монастыря уже невозможно ни под каким видом, что монахиням и послушницам (а их на 1928 год было 244, по количественному составу монастырь был самым крупным в Крыму) придется идти куда глаза глядят, а она бессильна что-либо изменить – только тогда окончила игумения Параскева свой земной путь.