Особенно выделялся звон с колокольни нашей церкви. И не только потому, что она была расположена вблизи от нашей деревни, но потому что была самой высокой в округе: колокольный звон, лившийся с ее двадцатиметровой колокольни, не поглощался даже самыми высокими деревьями соседних лесов, он свободно плыл далеко вокруг.

И эту торжественно-величавую, постепенно переходящую в веселую, музыку делал звонарь Яшка из соседней деревни. Ни один праздник без него не обходился. Что он только не выделывал на колокольне! И руками, и ногами дергал колокольные веревки. Даже голова его тряслась в такт ударам колоколов. Его так и прозвали: Яшка-звонарь или Яшка-трясун. Ни по фамилии, ни тем более по отчеству, несмотря на преклонные годы, его никто не называл. А Яшку-звонаря, Яшку-трясуна все знали в округе. С этим прозвищем он и ушел в мир иной.

В старину считали: селение без церкви, как бы оно велико ни было – деревня, а с церковью – село.

На всю жизнь осталась в памяти величественная красота храма. С широких проемов колокольни пасхальный звон беспрепятственно улетал на все четыре стороны, плыл над землей... В пасхальный день к церкви, как пчелы к улью, со всех сторон стекались люди. Мужики – в суконных поддевках с жилетами, в сапогах, смазанных дегтем, бабы – в пунцовых да зеленых платках; между взрослыми ребятишки шмыгают, лица у всех умытые, волосы коровьим маслом смазаны, все радостные, праздничные.

Торжественная радость пасхального дня хорошо запомнилась мне, и я завидовал тем, кто по праву верующего мог участвовать в этих торжествах, в любое время посещать Божий храм. Я же был лишен этой возможности, так как родители меня не крестили. Таким я был единственным из сверстников своей деревни, и в детстве натерпелся немало унижений и оскорблений, о которых расскажу ниже.

От верующих я слышал, что в пасхальное утро, когда звонят колокола, начинает смеяться и плясать солнышко. Люди, приложив ладонь ко лбу, всматривались в дневное светило, весело переговаривались между собой:

– Смотри, Митя, как солнышко запрыгало, заплясало, заулыбалось...

Митя сделает ладонью козырек над бровями, и через несколько секунд возглашает:

– Вижу! Ишь ты, как рот растянуло, улыбается. Вот чудо!

– Это солнышко радуется воскресению Христа, – поясняет повеселевшая старушка.

Но сколько я ни смотрел в пасхальный день на солнце, сколько ни вглядывался до боли в глазах в яркое лучистое светило, мне ни разу не удалось увидеть ни его улыбки, ни игры, ни пляски.

– Все дело в том, что некрещеный я, потому солнце и не желает показывать мне своего веселья, – сокрушенно думал я про себя.

К полудню "Божьи люди", как называл их мой отец-"еретик" (так дразнили его в деревне) чинно, не спеша, возвращались домой, рассаживались за длинные крестьянские столы с нарядными душистыми куличами, украшенными маковками, множеством других праздничных яств.

В нашей семье не принято было праздновать Пасху: отец – коммунист, мы, его дети, некрещеные. За это даже взрослые презирали нас. А их дети на все смотрели глазами своих родителей. Из-за этого в детстве пришлось претерпеть немало обид и унижений от своих сверстников. Мне, естественно, это не нравилось, и я, обиженный, лез в ссору, а иногда и в драку, и часто оставался битым, отчего еще больше накапливалась злость.

– Все мальчишки как мальчишки – крещеные, один я среди них нехристь, словно белая ворона. Почему меня не окрестили как всех? – невесело размышлял я про себя и не находил ответа.

В каждой деревенской избе, пусть самой бедной, висел образок; в домах побогаче, бывало, отводили иконам целые комнаты, называли их крестовыми или моленными.

В нашей избе икон не было, и религиозных праздников мы не справляли. Да и у дедушки Якова с бабушкой Марьей, живших от нас через одну избу, отношения с религией сводились к тому, что в праздник зажгут лампадки перед иконами, да к Пасхе вымоют внутренние стены избы. Но в уличном празднестве участвовали и мы. Меня дети принимали в свои игры, а для отца любой праздник, в том числе и церковный, был поводом выпить – он любил спиртное. А, выпивши, развязывал язык. Подсядет, бывало, к группе старушек и начнет свою "антирелигиозную" пропаганду с эдакими недвусмысленными насмешками:

– Ну как, бабоньки, солнышко–то сегодня плясало?

– Плясало, Яковлевич, плясало... А ты разве не заметил? – ответит кто-нибудь из старушек.

– Да где ему заметить? Он еще, наверное, до солнышка зенки-то залил, – вступала в разговор другая. – Ишь, морда-то раскраснелась...

– А почему бы и не выпить? – Бодрее заговорит отец. – Еще князь Владимир сказал: "Издревле на Руси веселие пити, не можем без этого жити".

– Ко времени и к месту не возбраняется. А ты не только в праздники, и в будни пьешь. Грех, Василий, грех это.

– Так ведь по вашему верованию, "не погрешишь – не покаешься, а покаешься – и грешить легче". И если говорить правду, так ваши попы больше нас, грешных, пьют, но вы их не ругаете.

– Не тебе, Василий, попов судить, на то Бог есть, – сказала до сих пор молчавшая баба Дарья, поднимаясь со скамьи.

– Эх, бабоньки! Поп да Бог – пока разум плох, а с ясным умом и без них проживем. Хотите, я вам частушку про попов спою?

И, не дожидаясь согласия, встал с корточек, и, подбоченившись, запел скабрезную частушку.

– Тьфу, охальник, еретик! Чтоб тебя черти разодрали, безбожник! – возмущалась Марья. – Нечестивец ты, Василий. И как только земля тебя держит, непутевого? Пошли, бабы, с ним греха не оберешься...

– Обожди, Марья, – вступила в разговор особо набожная старушка, баба Фекла. – Я с ним, еретиком, хочу поговорить.

Баба Фекла – высокая, сухощавая старушка в длинной до пят сатиновой юбке. Подошла к отцу вплотную, начала злобным, низким голосом:

– Честные Божии люди на коленях просят Господа ниспослать им утешение, силу и блага земные, а вы, партейные пьяницы – будьте вы прокляты! – встаете между людьми и Богом, отрицаете Его, Господа, рвете и мечете, измываетесь над нами, старыми, в ком хранится Божья вера. Антихристы вы, а не люди! – возвысила голос до срыва баба Фекла и заключила уже более спокойно. – Ничего, придет и на вас Божья кара. Кипеть вам в огненном котле со смолой.

– И ведь не только нас, старых, забижают, – начала снова Марья. – Внуков наших, кто с крестом, стыдят и обзывают в школах по-всякому, продергивают в стенных листках и газетах. Что только творится на белом свете!

– Так и должно быть, бабоньки, – наконец оправился отец от наседавших на него баб. – Религия – яд, береги ребят. Вот школа и бережет детей от вашей религиозной чумы...

До того памятного мне разговора отца с верующими деревенскими старушками в церкви я был всего два раза. Первый раз тайком от родителей взяла меня с собой бабушка Марья тоже в пасхальный день, когда мне было лет шесть-семь – я еще не ходил в школу. С каким беспокойством и детским испугом оглядывал я чарующий и какой-то вечерний – хотя был день – блеск свечей, косые веерно-крылатые полосы пыльно-золотистого света, исходящего откуда-то сверху от множества зажженных лампад и совсем незнакомый запах. С высоких гулких стен прямо на меня неотрывно глядели глаза святых. Я переходил на другое место, но и там их лик был обращен именно на меня, словно все эти святые лица поворачивали головы, следили за мной с высоты круглого купола.

Второй раз я попал в церковь года три-четыре спустя. Была Троица. Большие и малые колокола вызванивали с такой лихостью, что казалось, будто бы от их гула пляшет вся природа. Мы, мальчишки, посреди улицы играли в городки. Выиграв у соперников кон, мой напарник Колька сказал, складывая городки и биты в кучу:

– Пошли в церковь, там народищу сейчас уйма!

Смотрю на товарища, молча пожимая плечами, не зная, что ему ответить.

– И правда, ребята, пошли посмотрим, – соглашается один из компаньонов.

Я же продолжаю раздумывать. Заметив мою нерешительность, Колька сказал:

– Пойдем, не трусь. Кто знает, что ты некрещеный, на лбу у тебя не написано...

И я согласился, хотя и побаивался: как бы не узнал отец о моем посещении церкви и не наказал меня за это. Да и в школе, как уже было сказано выше, учителя и пионерская организация, в которой мы еще не состояли, не одобряли посещение церкви учениками.

В тот Троицын солнечный день мне почему-то особенно понравилось в церкви. На лики святых, смотрящих на меня со всех сторон, я уже смотрел как на старых своих знакомых. Но больше всего поразило меня тогда слаженное пение церковного хора. Удивило и то, что торжественные мелодии выводили многие знакомые мне пожилые и молодые люди, голосов которых я ранее не слышал в мирских песнях. Засмотревшись, заслушавшись, я забылся. Очнулся лишь после того, когда меня тронул за плечо товарищ.

– Пошли в деревню, скучища тут, – сказал Колька, и я нехотя пошел к выходу.

О том посещении церкви в Троицын день узнали в школе, и нас, "провинившихся", разрисовали в школьной газете. Узнал об этом и мой отец, который дал мне хорошее словесное внушение и предупредил: если он еще раз услышит, что я ходил в церковь, он выдерет меня лозиной.

И не только мой отец и школа, мягко говоря, критиковали религию и священников, а правильнее сказать, издевались над чувствами верующих. В начале тридцатых годов в районном центре при Доме культуры атеисты создали общество "Безбожник" с художественной самодеятельностью. Активисты этого общества, преимущественно комсомольцы – парни и девчата – в дни Пасхи особенно выступали с концертами на антирелигиозные темы. Запомнился мне ведущий программу конферансье. Это был парень лет тридцати с грубым голосом.

Он выходил в круг обступивших его "зрителей", преимущественно деревенской молодежи, и низким распевным голосом диакона заводил: "Именем Российского Союза Молодежи слушай декларацию...". Из этой декларации нам, мальчишкам, запомнились такие слова частушки:

"Бога нет, царя не надо,

Никого не признаем.

Провались земля и небо –

Мы на кочке проживем".

Запомнились и слова из песни с бодрым призывом: "Церкви и тюрьмы сравняем с землей". Шла безбожная пятилетка...