Но начнем с начала. Судьба действительно выдалась нелегкой. Екатерина Романовна рассказывает, что в 1929 году, во время коллективизации, ее отца раскулачили и собирались с семьей выслать (у него была мельница). Матери же приснился сон, что останется семья в своем доме. Так и случилось. В тот же день мать умерла, и семью оставили на прежнем месте, в с. Глубое Дитровского района Курской области.

В 1932 году Екатерина Романовна вместе с мужем переехали в Крым и поселились в нашем поселке. Работала уборщицей в райзо, разнорабочей на строительстве элеватора, родились дочки Нина и Лида.

Началась война. Муж Екатерины Романовны – Иван Алексеевич Ляпин – пропал без вести в первые же месяцы. Когда Крым оккупировали, в их доме поселились фашисты – трое эсэсовцев. Вся семья: свекор, свекровь и Екатерина Романовна с детьми – ютилась в крохотной комнатенке. Фашисты реорганизовали местный колхоз в общину, там и работала Екатерина Романовна, получая десять кг муки в месяц и кормя семью.

Когда в 1944 году фашисты спешно отступали, один из них сказал об этом свекру Екатерины Романовны. "Я возьми да перекрестись", – вспоминает она. Эсэсовец выхватил пистолет, но свекор загородил невестку собой, мол, два киндера, пожалей. Выстрел не прозвучал.

Весной 45-го в дом Ляпиных пришла новая беда. 18 апреля Екатерину Романовну арестовали и вскоре по приговору суда (закон от 7/8) отправили в Соликамск. Приговор был по тому времени стандартный: десять лет исправительно-трудовых лагерей. Десять лет за то, что работая на элеваторе, несколько женщин (и в их числе Екатерина Романовна) унесли мешок кукурузы, пытаясь накормить голодных детей. Услышав приговор, Ляпина криком закричала, не могла поверить своим ушам. Но вскоре поезд уже вез ее в Молотовскую (ныне Пермскую) область, в тайгу, на болота, на лесоповал.

Вот как вспоминает Екатерина Романовна свое первое впечатление от ГУЛАГа:

– В барак завели, стены темные, бревенчатые, потолок низкий, а в окнах вместо стекол половинки поллитровых баночек.

Вот ведь как бывает: многое страшное не сохранила память, а в этих стеклах-баночках отразилась вся душевная ее тоска.

Пытаюсь представить себе лагерные будни, но Екатерина Романовна становится сдержанной в рассказе. Она не жалуется, не горюет, не сетует. Просто рассказывает.

– Режим такой: в 6 утра подъем, завтрак (баланда с мерзлой картошкой и пайка хлеба), потом работа дотемна на лесоповале, затем обед (баланда, два черпака каши и пайка хлеба, хлеб – если выполнила норму, а норма – четыре кубометра леса в день). Не выполнить женщине, голодавшей в войну, вручную (потому что бензопилу не поднять – слишком тяжелая) такую норму.

Год пухла Екатерина Романовна от голода и сама удивлялась, как только живая ходит.

– Ноги пухли, а живот, кажется, прирос к позвоночнику, – вспоминает она. А когда силы были уже совсем на исходе, сказала себе: – мне надо увидеть своих птиченят.

И выжила. Ведь дома остались две девчушки – 6 и 9 лет.

– Спасибо, – лицо Ляпиной озаряет улыбка благодарности, – дальний родственник посоветовал определить их в детдом.

Не ропща, не тая обиды, Екатерина Романовна продолжает рассказывать.

Голодала она год. А на следующий год жизнь ее чудом изменилась. Пробую и не могу представить, как, стоя целый день в промокших насквозь валенках или в обледенелом платке (по сезону), истощенная, измученная физически, женщина не просто выполняла норму вручную, а стала – как тогда говорили – "рекордисткой". Перевыполнявшей норму, ей полагалась не только пайка хлеба.

– Слава Богу, давали мне по две порции, потому что рекордистка.

Ожила. Стала других подкармливать.

– Просят, – говорит, – тетя Катя, дайте хлебушка. Я кивну на другой конец столовой, мол, иди туда, чтобы надзирательницы не видели. Глядишь, поправится со временем та бедолага. Одну из них, Эльзу из Эстонии, даже на хлеборезку взяли. Уже в свою очередь та кивает: "Тетя Катя, подойдите".

Вскоре сделали ее бригадиром. Как бригадир получала Ляпина на бригаду 2-3 лишних порции, вот и подкармливала тех, кто особенно бедовал. Но надзирательницы увидели и доложили. Вызвал начальник лагеря, но на этот раз все обошлось.

Как-то получила Ляпина известие из детского дома, что старшенькую, Нину, за отличную учебу и примерное поведение отправили в Артек. Она прислала маме в Соликамск фотографию, а чтоб та узнала дочку, на белой панамке поставила точку...

– А кроме Артека, что было в вашей детдомовской жизни? – спрашиваю я младшую, Лидию Ивановну.

– Что было? Одно платье на двоих. И если сестра задерживалась из школы, я опаздывала на первый урок. Шкары (шаровары из одеяла), бурки с дыркой на пятке, т.к. давно уже малы. так и шлепали по грязи, по снегу. Жаловаться воспитателям нельзя.

Ни дочь, ни мать не жалуются. Чувствуешь, что и обиды у них ни на судьбу, ни на людей нет. Об одном только Екатерина Романовна вспоминает с горечью: были волосы густые, длинные, по пояс, но не было гребешка – расчесать нечем, а после бани, когда голова вымыта мылом – хоть плачь. Обрезала волосы и бросила их не глядя в печку.

Незадолго до освобождения приснился Екатерине Романовне сон, будто ей нужно украсить рушниками икону Христа и покрыть Престол. Стала она потихоньку ночами вышивать. Нитки принесли с воли, а полотно – простыню – выменяла на хлеб. Донесли. вызвали ее к начальству. А день был нерабочий – мороз 54 градуса. Как сидела, так и пошла Екатерина Романовна, без платка, обстриженные волосы – шапкой. Начальник охраны за порчу государственного имущества посадил ее в изолятор – холодный барак.

– Дерево-кругляк аж звенит от мороза, – рассказывает Екатерина Романовна. Только слышала, как за спиной загремел замок. Думала, что это конец: до утра не дожить. Но через несколько часов опять загремели ключами: приказал выпустить начальник лагеря.

– Бог хранил, – говорит Екатерина Романовна, – без Бога шагу не шагнула. "Живый в помощи..." всегда читала. Да разве ж можно все это вытерпеть без Бога?

8 лет и 3 месяца отбывала наказание Ляпина. Амнистирована после смерти Сталина. Когда выдавали ей справку об освобождении, служащая в канцелярии спросила, знает ли она, за что сидела, и продолжила:

– Вас начали судить за кукурузу, но оказалось недостача овса. Вас и судили за расхищение тонны овса. Сейчас (в 1953 г.) тонна овса по государственной цене стоит 16 рублей.

Вышла я из домика Екатерины Романовны (того самого, довоенного) ошеломленная. Невольно сравнивая с собой, подумала, что наша встреча неслучайна. было неловко за себя, что так часто ропщу и злюсь по пустякам, теряя в себе человеческое. И было светло от этой встречи. Как же глубока должна быть вера человека в Промысел Божий и милосердие Божие, если, прожив такую жизнь, не озлобилась Екатерина Романовна, не ожесточилась. Наоборот, благодарит Господа, что хорошо живет. И в свои 90 жизнерадостная и приветливая, не жалуясь на старость и немощь, с трепетом ждет батюшку – отца Сергия, настоятеля храма "Достойно есть", который душевным словом и глубокой верой поддержит надежду на день завтрашний нашего непутевого времени.