НАШЕ НАСЛЕДИЕ

"Знак Креста" Б.К. Зайцева

Лучшие книги созданы Борисом Константиновичем Зайцевым в эмиграции, где, преимущественно во Франции, он прожил почти полстолетия (V в Париже, в 1972 году).

Для интересующихся историей Русской Церкви особенно примечательны, полагаем, две книги путевых очерков писателя – "Афон" и "Валаам". Путевые репортажи Зайцева (до выхода отдельными книгами они печатались в парижских русских газетах) создавали ощущение реального путешествия в прошлое, в те уголки прежней огромной империи, куда память настойчиво влекла русских изгнанников, и куда так хотелось бы заглянуть многим нашим современникам. Действительно, в 1935(!) году, всего в нескольких километрах от разоренного коммунистами красного Питера, как и 20, и 40, и 60 лет назад все тот же монастырский пароходик "Сергий" везет паломников (теперь уже – со всего света – и русских, и европейцев, и, даже, американцев) в древний и неоскверненный еще безбожниками Валаамский монастырь. Не чудо ли?

Краткие и очень живые зарисовки паломника Бориса Зайцева – знаменитого уже литератора и много пережившего человека более соответствуют, полагаем, мировосприятию современных читателей, нежели достаточно старомодное, хотя и безупречное фактологически "Крестьянское царство" В.И. Немировича-Данченко, или чем резко, до грубости антиклерикальная "На скалах Валаама" молодого путешественника Ивана Шмелева, и переделанный из нее (под впечатлением паломничества Зайцева) "Старый Валаам" – того же Шмелева (через три с лишним десятилетия стремившегося, видимо, загладить свой писательский грех перед гостеприимной обителью). Зайцев был, как часто говорят ныне, очень церковным человеком, в жизни которого церковная служба занимала, думаем, важнейшее место, была своего рода стержнем, на котором держалась внешняя сторона существования [1]. А общение всей семьи с духовником переходило в теснейшую, искреннюю дружбу [2]. В то же время Зайцев был, и об этом свидетельствуют все его писания, чрезвычайно светским, мирским человеком, чутко реагирующим на все события окружающей жизни, любящим ту "пеструю, с тенями и светом, таинственную картину мироздания, понять которую нам не дано, но на каждого из нас возложено – вносить в нее хоть каплю добра" [3].

Именно он гневно обличает торжествующее хамство французской журналистки Маризы Шуази, выступившей с гнусной мистификацией – книжкой "Месяц с мужчинами" ("Un mois chez les hommes") [4], посвященной ее мнимому, вероятнее всего, пребыванию на Афонской горе. Ответом Удела Пресвятой Богородицы писателю стала благословенная "Грамата за защиту поруганного Афона".

Именно Зайцев, единственный из всей русской эмиграции, составляет протест против советского вторжения в маленькую, свободную Финляндию и убеждает самых известных деятелей русской культуры – С.В. Рахманинова, И.А. Бунина, А.И. Куприна, В.В. Набокова, Н.А. Тэффи, М.А. Алданова – присоединиться к нему.

Способность различать добро и зло не подвела писателя, и за советскими бомбардировками древних обителей Валаамского и Коневецкого островов он никак не смог разглядеть стремления вернуть России ее бывшую губернию [5]. Любитель Валаамской святости И. Шмелев, лишь недавно публично исповедавшийся в этом своей привязанности на страницах "Старого Валаама", подписать протест категорически отказался. Это и стало, полагаем, поводом к длившемуся до самой смерти Шмелева заметному охлаждению обоих писателей.

__________

"Легких судеб нет. Все трудны" [6] – писал Зайцев, вспоминая своего друга – Леонида Андреева. Иллюстрацию этих слов находим и в публикуемых ниже эссе, посвященных Свв. мученицам Татиане, Вере, Надежде, Любови, Софии и Наталии, коим соименны были мать, жена, сестры и дочь (ныне здравствующая) Бориса Константиновича. По прочтении их складывается впечатление, что всю жизнь человеческую – и в древности, и в наши дни писатель воспринимает как странствие [7], путь души ко Спасителю. Страшны телесные страдания древних подвижниц, страшны и душевные страдания близких писателя – его жены, Веры Алексеевны, сын которой Алексей Смирнов был расстрелян большевиками в Москве, его сестры Татьяны Константиновны, сына которой, Юрия Буйневича, разорвала озверевшая солдатня. Но писатель напоминает, что Церковь причисляет к мученикам и за душевное только страдание, как св. Софию. А "ужасы, беды тех лет, показавших зверя в человеке, показали […] и высший, немеркнущий мир Спасителя, Евангелия, мученической Церкви […]"   [8].

Таким образом, эссе, объединенные под заголовком "Знак Креста", это и своеобразная, выстраданная путем собственной жизни, авторская философия имени, еще одна в ряду многих, возможно наиболее доступная и яркая, из написанных по-русски.

Александр КЛЕМЕНТЬЕВ

– 1. Татиана. – № 1165, от 25 января 1958, с.2.

– 2. Вера, Надежда, Любовь и София. 3. Наталия. – № 1168, от 1 февраля 1958, с. 2-3.

1 Свидетельством тому и дневниковые записи Б. Зайцева, особенно "Дни" (М., Париж, 1995), и свидетельства семьи.

2 В эмиграции духовником семьи Зайцевых был сперва знаменитый протоиерей о. Георгий Спасский, а после архим. Киприан (К.Э. Керн), известный патролог.

3 См.: "Дни", очерк "Восемьдесят ступеней", с. 322.

4 В русском переводе не существует. Очевидно, что при описании Афонских обителей М. Шуази использовала книгу Зайцева "Афон".

5 Удивительно, но до сих пор в официальной монастырской историографии о налетах на обитель советской авиации старательно умалчивают.

6 См.: "Дни", очерк "О Горьком и Андрееве", с. 266.

7 См.: первую часть дневниковых записей Б. Зайцева "Странник" (СПб., Scriptorium, 1994, 111 с.).

8 См.: "Дни", очерк "Восемьдесят ступеней", с. 321.