АЛЕКСАНДРО-НЕВСКОМУ СОБОРУ с любовью приношение

М ой собор – это подлинное начало моей другой жизни: в новом качестве, с совсем другими, особенными ощущениями бытия.

Началось это в 1977 году. В Рождество я тогда впервые причастилась, признаюсь честно – в чужом городе. Однако вернувшись домой, решила не бояться молвы, и в воскресенье пошла в Александро-Невский собор на Литургию. Главное потрясение – от общего пения "Верую". Тогда-то я и поняла смысл понятия "соборность". Потом была Пасха. Чтобы занять место, пришла в шесть часов вечера и простояла не шелохнувшись до четырех часов утра, удивившись абсолютному отсутствию усталости после долгого освящения куличей. И не заходя домой, пешком пошла в Ливадию. Весь день работала в музее с необычным подъемом. То был первый опыт познания сил, которые подаются от Бога как бы вопреки физическому изнеможению. Позже мой добрый друг и учитель Евгений Пазухин, один из организаторов подпольных религиозно-философских семинаров в Ленинграде и самиздатских жур- налов, сказал мне о стоянии на службе:

– Чем дольше стою, тем лучше "врастаю" в молитву, ног не чувствую вовсе. – И добавил: – У нас в Ялте храм особенный, я нигде не видел, чтобы так тщательно служили.

Тогда в соборе служил отец Николай Дзичковский. Спустя двадцать лет, когда он уже вернулся в Крым из Болгарии и был настоятелем Петропавловского храма в Симферополе, я специально поехала к нему, чтобы поблагодарить за первые наставления в вере, ведь он сыграл огромную роль в моей жизни. Однако о. Николай, извиняясь, признался, что не узнает меня, слишком много времени прошло. "Вот разве что глаза... " – смущенно всматриваясь, добавил он и благословил.

Мне вспомнилось, как в далеком 77-м, поборов страх, я впервые подошла к нему под благословение прямо на улице. "Как, вот здесь…" – тогда тоже смутился он. Давно это было. Сейчас никто не стесняется благословляться на улице.

Но вернусь к той, первой, незабываемой моей Пасхе. Стояли теплынь, тишина и южная ночь. Народу было столько, что священник четыре раза обходил собор с кропилом, чтобы освятить куличи и прочую снедь. А за ним шла "церковная" бабушка с большой корзиной и по-детски радовалась обильным и щедрым пожертвованиям. Рядом со мной прилаживали свечки к своим кошелкам женщины, державшиеся стайкой, и я с изумлением узнала, что они специально приехали сюда из Бахчисарая.

– А как же, это ведь такой праздник, – радостно, счастливо улыбаясь галдели они, – а храм ваш Ялтинский – единственный на всем побережье!

Еще пасхальная ночь в соборе запомнилась большим стечением милиции и прочего правоохранительного народу. При советской власти в дружинники отряжали комсомольцев побойчее. Они плотным кольцом окружали Александро-Невский, пропуская в основном старушек в платочках. Мы с подружкой повязали платочки низко-низко, по самые глаза, но все равно они что-то заподозрили и потребовали: читайте "Отче наш". Комсомолец, принимавший этакий зачет по богословию, – согласитесь, фигура исторически забавная и даже, так сказать, "героекомическая". Но встречались и более неприятные особы. Помню эпизод несколькими годами позже, на излете советской власти, но еще с последними судорогами коммунистической идеологии. Уже разрешались крестные ходы с хоругвями, но еще только внутри церковной ограды. И вот стройное пение певчих с идиотическим упрямством нарушается выходками и кривлянием какого-то парня из активных вожачков. Он как-то хамски, с обезьяньими ужимками наскакивает на священника (а служил тогда о. Леонтий Капинос, только что окончивший ставить церковную ограду и привезший колокола). Вдруг – а все ждут, как будет реагировать батюшка, – о. Леонтий зачерпывает особенно большую горсть святой воды и с размаху выплескивает ее в лицо нахалу. Я обмерла: не случилось бы какой обиды священнику от этого неуправляемого буяна. Но юноша внезапно умолкает, будто захлебнувшись, глаза его округляются, а рот крепко сжимается. Потом он весь обмякает, стушевывается, и через минуту, так и не произнеся больше ни звука, незаметно исчезает. Признаюсь, я впервые тогда столь зримо и отчетливо увидела благотворное воздействие святыни...

Еще одно, волнующее до дрожи воспоминание – крещение моего сына. Мы с ним, трехлетним, пошли гулять и зашли в Александро-Невский собор. Незадолго до этого у нас умерла бабушка, цементировавшая всю нашу разновозрастную семью, и нас особенно часто тянуло в храм. В тот раз я обратила внимание на скопление людей с детьми на руках. Вдруг они все куда-то пропали, а мой малыш, повертев головой, отчетливо сказал, показывая на маленькую дверцу:

– Хочу туда с ними!

Оказалось, все принесли детей крестить. Крестил о. Леонтий в нижнем храме, куда надо пройти по маленькой внутренней лестнице. Я подумала, что устами младенца глаголет истина, и послушалась этого зова. С тех пор считаю о. Леонтия крестным отцом сына, поскольку при отсутствии крестных восприемником ребенка считается священник.

…Служба в соборе, на виду всего города – особая ответственность. Помню, как пристально вглядывались прихожане в батюшкиных детей, принимавших участие в праздничных богослужениях. Особенно же запомнились тихие и скромные дочери служившего в соборе о. Виктора. (Все знали, что он командировался в Швецию). Мы смотрели на них, а сердце сжималось – как же надо мудро держать в духовной чистоте своих домашних, чтобы не коснулась их развращающая вседозволенность европейских молодежных привычек! Встречаясь с прихожанами, о. Виктор проникновенно говорил:

– Дорогие мои, как вы хорошо слушаете, будто впитываете каждое слово! Нигде на Западе этого нет. И почтения к старшим нет. Все воспитание у нас направлено на традиции...

В Александро-Невском соборе традиции берегут...