Я всё – всем – прощаю

1. Иван, родство вспомнивший

Рассказ невестки

В доме родителей моего мужа о Боге никогда не вспоминали. И даже не потому, что свекор, Иван Николаевич, был фотокорреспондентом флотской газеты, а работа в любом печатном органе в советское время расценивалась как партийная. Свекор отнюдь не был ортодоксальным марксистом и порой в домашних беседах очень даже критически высказывался о тех или иных деятелях современной нам брежневской "эпохи победившего социализма". Со многими из них он сталкивался в силу своей профессии довольно близко: ведь город-герой Севастополь во все времена был посещаем особами самого высокого ранга. Просто в его жизни, которая проходила главным образом на работе, места для более высоких материй, чем повседневные и праздничные заботы военных моряков, видимо, не находилось. И вообще Иван Николаевич весь, целиком, существовал в сегодняшней, даже сиюминутной реальности. Мне было известно, что во время Великой Отечественной войны свекор, тогда еще совсем юный, служил бортмехаником в летных войсках, имел боевые награды, но не помню, чтобы он что-либо рассказывал о своих военных подвигах, хотя, как большинство представителей сильного пола, прихвастнуть по тому или иному поводу иногда любил.

Свекровь, наладившая и поддерживавшая безупречно-образцовый семейный быт в квартире с окнами почти на Большую Морскую, тоже как-то не находила в домашнем интерьере уголка для святого образа. Может быть, потому, что столичная мода на коллекционирование древностей и икон до нашей провинции тогда еще не дошла. Все гонялись за книгами, собраниями сочине- ний в красивых переплетах. (Зато почти всего Достоевского я получила возможность прочитать именно в тот, севастопольский отрезок своей юности).

Многое из того, что, порою и для них самих невидимой, нитью связывало эту супружескую пару, двух крещенных в Православии русских людей – он рязанский, она ярославская, – с жизнью нашей Матери-Церкви, прояснилось для меня лишь тридцать лет спустя, уже после кончины Ивана Николаевича.

Он умер в Прощеное воскресенье. И в этом промысле Господнем, думаю, есть глубинное вразумление, в первую очередь, для меня, великогрешной. Надо сказать, что я сыграла в семье свекра весьма печальную роль. С момента появления на свет моего ребенка, а их первого внука, дедушка с бабушкой крепко полюбили Алешу, но дед Иван – с какой-то особенной, самозабвенной и трогательной трепетностью. Из-за меня же, которая по молодости, по глупости, по непомерной гордыне, развелась с их сыном и уехала далеко от них с двухлетним младенцем, они стали видеть внука урывками, раза два в год, да и то благодаря тому, что ради таких свиданий дедушка поддерживал постоянную связь с моими родителями. Как страдало от разлуки его по-детски чистое, не умевшее скрывать своих чувств сердце, неприкрытым глазом видели буквально все.

Шли годы. В один из приездов в родной Симферополь произошла моя встреча с бывшим мужем, который проходил здесь курсы повышения квалификации, и он уговорил меня съездить навестить его родителей, постаревших и, по его мнению, в последнее время сильно сдавших. Появляться в их доме после всего, что они из-за меня натерпелись, было стыдно, но жалость к стари- кам пересилила стыд.

Они встретили меня с такой же открытостью, как в прежние, еще не омраченные моей эгоистичной жестокостью времена. "Вы так бодро выглядите, – заметила я. – А меня уж было напугали, что вы еле двигаетесь". – "Это мы тебя увидели, и так обрадовались, что сразу силы появились", – сказал Иван Николаевич с удивительно светлой улыбкой, которая, к слову сказать, передалась по наследству как сыну его, так и внуку. И мне трудно отыскать слова, чтобы описать ту ответную благодарную радость, какой переполнилась моя душа от этого безыскусного ответа, не содержавшего ни малейшей примеси фальши. "Он не помнит зла. Он меня простил", – зазвучало в сердце и звучит до сих пор.

После того мы виделись еще раза два-три, а потом на меня нахлынуло столько семейных проблем, что возможности съездить в Севастополь не было. О том, что дедушка умер, причем незадолго до смерти успел причаститься, я узнала из телефонного звонка сына. Обо всем, что прочитает читатель дальше, мне стало известно в дни, предшествующие похоронам и последующие за ними.

Бог вернулся в сознание Ивана Николаевича, совершенно неожиданно, прямо явив ему чудо. Будучи в преклонном возрасте и не имея сил работать на садовом участке, он продал его и в последнюю ночь остался ночевать в дачном домике, чтобы утром передать ключи новым владельцам. Представ на следующий день перед домашними, взволнованный, на необыкновенном душевном подъеме, он поведал, что "видел во сне Бога", Который спросил, как его зовут. "Иван", – ответил дедушка. "Веришь ли ты, Иван, в Бога?", – таким был следующий вопрос. "Не верю", – с присущим ему чистосердечием сознался Иван Николаевич. "А теперь поверишь, – сказал Явившийся. – У тебя на ноге "шпора", от которой ты долгое время не можешь излечиться никакими средствами. Так вот: когда ты откроешь глаза после сна, увидишь, что ее больше нет". – "И эта напасть действительно исчезла без следа", – радостно показывал всем исцеленную ногу дедушка.

С тех пор нашим старикам стали вспоминаться многие моменты их жизни, благополучно пережитые, благодаря ни чему иному, как Божьей помощи. Они начали искать бесед с соседкой по подъезду Татьяной, православной, воцерковленной женщиной, и с ее деятельным участием постепенно пришли к пониманию необходимости таинств исповеди и причащения Святых Даров. К тому времени Иван Николаевич слег после инсульта, жена его тоже была нездорова, и священник храма, прихожанкой которого была Татьяна, исповедовал и причащал их дома. Незадолго перед кончиной дедушки соседка, уезжая на месяц по делам, позаботилась перед своим отъездом привезти батюшку к больному. Псалтирь же по покойному, по просьбе родни, довелось читать уже мне. Отпевали деда Ивана в Свято-Покровском соборе на Большой Морской.

Когда моего сына спросили, что бы он хотел взять себе на память о дедушке, Алеша, не задумываясь, ответил: "Его летную книжку". Оказалось, он знал, что у деда Ивана было 300 боевых вылетов. Даже после меньшего количества воздушных боев, военные знают, по человеческим меркам, остаться в живых практически невозможно. И командование, решив не испытывать больше судьбу Ивана Николаевича, перевело его на наземное обслуживание самолетов. Вскоре летчики заметили, что экипажи тех самолетов, которые он готовил к вылетам, неизменно возвращаются из боя в целости. Лишь в редких случаях люди получали легкие ранения, а машины – незначительные техниче-ские повреждения. На обслуживание к приносящему удачу механику образовалась очередь; те, кого переводили в другие части, передавали ее своим лучшим друзьям.

Там, на фронте, да и позднее, Иван Николаевич не задумывался, с чем было связано его боевое счастье. Перед концом жизни Господь помог вспомнить, что собственный дед его, который, наверное, так же горячо любил внука Ванюшу, как впоследствии ставший дедом Иван – внука Алешу, был большим молитвенником. Всю войну пред святыми образами молился этот простой русский крестьянин за внука – Иоанна-воина и его боевых соратников.

Так и побеждали враг видимых и невидимых.

2. "Мой маленький изящный колокольчик"

Рассказ сиделки

…Грузная, поблекшая, с трудом передвигающаяся на больных отечных ногах старуха ничем не напоминала то, семьдесят лет назад вошедшее в мир, нежное создание, которое ее крестная мать поэтично наименовала "Мой маленький изящный колокольчик". Однако у меня почти нет сомнений, что до конца своих дней она видела себя именно такой, и не иначе. Она была кумиром для своего отца настолько, что когда в семье родилась вторая девочка, матери было сказано: "Ты хотела второго ребенка, вот и возись с ним, а у меня один мой драгоценный Дусик" (имя, производное и от "душки", и от "дуться"). И хотя, конечно, со временем многое встало на свои места, трудно было не замечать, что и повзрослев, это старшее балованное дитя получало, причем от обоих родителей, не скажу – любви, но заботы и снисхождения куда больше, чем ее младшая сестра.

Наша героиня как должное воспринимала от отца с матерью, от сестры, а выйдя замуж, от мужа, затем и от детей повышенную внимательность, терпимость к ее капризам и даже к шантажирующим истерикам. В порядке вещей было дружно бросаться отнимать у нее артистично занесенный над грудью кухонный нож или бежать следом, умоляя не бросаться под поезд. Приходя домой с работы, она нередко жаловалась, как грубо что-то сказал, несправедливо поступил по отношению к ней тот или иной из сослуживцев, и вся семья сочувствовала и утешала обиженную.

Ведь с юности, после потери обожаемого отца, у нее было больное сердце, и ей вредно было нервничать.

Так дожила она до преклонных лет. Ушла из мира сего вырастившая ее детей и пронянчившаяся с ней самой до конца своей жизни мать. Дети обзавелись семьями и жили отдельно. В одночасье, едва дотянув до пенсионного возраста, умер всегда считавшийся здоровым муж. Она осталась одна. И что удивительно – прекратились ее сердечные приступы и даже заикание.

Вдовство и одиночество, на которое она, не без того, жаловалась, скрашивалось хождением по магазинам и знакомым, болтовней на лавочке с соседками, а дома – шитьем, вязанием, разгадыванием кроссвордов, чтением беллетристики, обязательно с чем-нибудь вкусненьким и под телевизор, под музыку, пластинками с записями которой была забита не одна тумбочка. В молодости она была завзятой плясуньей, и в серьезной музыке знала толк, что подчеркнуто ставила себе в заслугу. Когда я приезжала к ней в гости, из платяного шкафа извлекались и демонстрировались обновки, из буфета – добытый по знакомству хрусталь, с книжных полок – бестселлеры, включался проигрыватель, и звучали последние новинки магазина "Мелодия". После этой обязательной программы задавался вопрос, не хочу ли я есть, и поскольку чего-то существенного приготовлено не было, мы садились пить чай.

Последний мой приезд был вовсе не таким беспечным. Начинался Великий пост, время нашего особого попечения обо всех, кто нуждается в утешении и помощи. Она, я знала из писем, была нездорова, зиму пережила в доме младшей дочери, поскольку в ее квартире топили плохо, да и выходить куда-то стало трудно после прошлогоднего, хоть и зажившего, но дававшего о себе знать перелома ноги. Я тогда временно не работала, и отправилась навестить свою симферопольскую родню.

"Вот, борюсь тут с ними, все разбрасывают, голос надорвала орать, и все без толку", – чуть не с порога стала делиться она своими методами воздействия на внуков-школьников. "Может быть, стоит попробовать не бороться, а просто любить их?" – спросила я и встретила полный искреннего недоумения взгляд. Дочь выслушивала тирады о том, как дурно воспитаны и невыносимы двое ее детей, едва переступив порог дома, под завязку наработавшись на своем производстве. Муж ее не первый год уезжал на заработки, весь дом был на ней. И, честно говоря, мое решение остаться ухаживать за матерью более было вызвано жалостью к дочери, которая от рождения была слабенькой, а тут, что называется, на глазах доходила. Когда же я вдобавок узнала, что от физических и нервных перегрузок у младшей из женщин каждый вечер повышается температура, то окончательно поняла, что других вариантов у нас нет.

Наступила весна, и мы вернулись к ней домой, где, как известно, и стены помогают обрести покой и силы.

Еще во время поста у нас заходили разговоры о том, можно ли ограничить понятие "духовность" лишь пониманием классического искусства, зачем поститься, что за фанатизм ходить в церковь каждое воскресенье да еще и каждый день молиться дома. Отсюда естественно вытекал вопрос о покаянии. И тут она изрекла: "А я безгрешная! Вы все аборты делали, а я – нет". Не скажу, чтобы меня удивил такой ее вывод. Но под рукой очень кстати оказался "Пролог", и мы постепенно, понемножку стали читать поучения на каждый день. "Теща – Душечка", – заметил как-то, еще при жизни тестя, ее зять. Так оно и было. Дусик, Душечка прихватила с собой из детства не одни капризы и эгоизм. К чести своей, она всегда почитала родителей, была верна памяти мужа, после смерти которого не допускала даже мысли о повторном браке. Привычка не ломать голову над всякими сложностями, а доверяться мнению более старших и разумных в какой-то мере послужило к ее пользе. Переубедить ее в чем-то подкрепленном авторитетным мнением, в данном случае, Церкви, не составляло большого труда.

К Петровскому посту, глядя на меня, она сама изъявила желание поститься. Но радоваться было еще рано. Держать телесный пост оказалось не так сложно, как отказаться от беспрерывных развлечений. "Мне неинтересно читать Евангелие", – сказала она однажды, решительно отложив старую, еще прабабушкину книгу в сторону. И очень заметно для меня, постоянно при ней находившейся, зрение ее стало падать. В пылу одной из вспыхивавших между нами время от времени словесных перепалок, она заявила: "Ну и пусть я буду в аду!" Врагу, видно, того было и надо. Вскоре после этого с ней случился микроинсульт. Через промежуток года в полтора – второй. Начал прогрессировать склероз. Наступали глухота, слепота, переставали слушаться ноги и руки. От всего, что она любила, пришлось отказаться. Наблюдать все это, не в силах помочь ничем, кроме молитвы, по человеческой слабости моей было откровенно страшно. Ад был показан ей еще в земной реальности. Боюсь, что она была далека от понимания этого.

Материально мы были очень стеснены. Наскрести денег, чтобы привезти на нашу окраину священника для исповеди и причащения больной удалось с большим трудом. Я чувствовала, что скорей всего это ее, третье во взрослой жизни, причащение станет последним. Произошло оно в последнюю неделю Великого поста.

А летом она по никчемному поводу, как в былые времена, устроила мне сцену, после чего я вышла на минуту из ее комнаты, а когда вернулась, увидела, как, буравя меня ненавидящим взглядом, из шарфика, который обычно накидывался на голову для молитвы, она стягивает вокруг шеи удавочку. Сознавая, какой страшный грех совершаю, но решив, что может быть, таким образом ее проступок перейдет на меня, я надавала ей тумаков, приговаривая: "Бога не боишься, так меня будешь бояться. Не хватало, чтобы на семь поколений легло проклятие". Все закончилось быстрее, чем я описываю. Мы обе разрыдались и попросили друг у друга прощения. Не буду рассказывать, как дожила до исповеди, не обо мне сейчас речь. Она же с чувством морального превосходства сообщила мне на следующее утро: "Вот здесь, у моего изголовья, ночью стоял ангел". Что это был за ангел, стало понятно очень скоро.

Истерик больше не было. Но все ночи напролет она стала выть несвойственным ей басом. Когда я однажды отлучилась из дому, соседи, у которых был ключ от нашей квартиры, услышав грубый мужской голос, подумали, что ворвался грабитель и собравшись числом поболее, открыли дверь, однако никого, кроме лежащей на постели хозяйки, не обнаружили.

Возвращаясь мысленно к тому времени, я понимаю, что обе мы, две немолодые женщины, часто вели себя, как два неразумных чада. Она – капризное, я – безжалостное. Но совсем не уверена в том, смогла бы я и с сегодняшним разумением и опытом пересилить свое малодушие и вести себя иначе.

Наступали последние дни ее жизни. Как-то она лежала и бессвязно разговаривала вроде как сама с собой. Я занималась своими делами. И вдруг одна фраза вырвалась из словесного потока, как обвал. "Ничего никому не надо прощать, особенно собственным детям". После этих, как бы повторенных с готовностью за кем-то слов, все во мне сжалось. "Ничего себе", – только и успела я подумать, как больная стала что есть мочи кричать: "Отдайте мои грехи!" Чувствовалось, что те, в чьих руках были эти грехи (скорее всего, как мне представляется, написанные на каком-то свитке), издевались над ней, дразня и не давая список в руки. "Отпусти мне грехи!". – в отчаянии обратилась она ко мне. "Я тебе не батюшка, чтобы отпускать грехи", – показав все свое ничтожество, возмутилась я. Но тут же бросилась читать молитвы о ее здравии. И, слава Господу Всесильному, слава Владычице нашей Пресвятой, – больная не была Ими оставлена в тот страшный момент. "Богородица, помоги мне", – собрав все свои последние силы, крикнула она. И тут же послушно, уже совсем другим голосом, трижды размеренно произнесла фразу: "Я всё – всем – прощаю". Проговорив ее, больная успокоилась, и через двое суток, больше не приходя в сознание, скончалась.

Считается, что человек под конец жизни сам должен попросить у прощения у всех, кого вольно или невольно обидел. Но применительно к моей подопечной, насколько мне, грешной, дано уразуметь, для Всемилостивого Создателя нашего было довольно того, что принесла Ему она, чтобы принять ее к Себе, в блаженную вечность. Да и сила прощения, видно, была немалой. Я смею предположить так потому, что в то утро, когда душа ее исходила из тела, за Божественной литургией в честь великого Господня праздника возносилось прошение о здравии и спасении рабы Божией Ирины.

Помоги мне, Боже.

Научи мя так прощать.

Наталья САГАНЬ