КРЕМЛЬ

Я родился в Замоскворечье, в Садовниках, в доме Мусурина. Здесь прошло мое младенчество. В памяти от него остались только разрозненные картины.

Я ползаю по полу перед буфетом. Нижние дверцы его раскрыты. Внизу стоит светло-желтый кувшин. Солнце бьет прямо в него, отчего он ослепительно сверкает. Я перестаю ползать и уже ни на что не смотрю – только на него.

Мне было три года, может быть, четыре, когда мы переехали на другую квартиру, в тех же Садовниках, ближе к Устьинскому мосту в дом Челышева. Здесь мы прожили до моего поступления в гимназию, и от этого периода моей жизни в памяти остался уже не только желтый кувшин.

Удивительно, как память во всей свежести сохранила все краски, предметы, звуки, голоса, все своеобразие быта, все то, что было жизнью нашей семьи в те четыре года в доме Челышева.

Наш дом был двухэтажный, каменный, на четыре квартиры. Он был построен в той спокойной, коробочно-гладкой архитектуре, в какой строились в 80-х годах прошлого (ХIХ – прим. ред.) века все купеческие дома Москвы: прямые гладкие линии фасада, все симметрично – шесть больших высоких окон направо и налево от лестницы, разделяющей дом пополам. Широкие ступеньки, массивные двери, медные углубления с ручкой звонка. Внутри – высокие потолки, паркет. Стены толщиной в полметра.

Нашей детской была угловая комната в четыре окна. Из них одно закрыто войлоком и завешено ковром – для тепла. Возле окна – кровать нашей няни. От двери по внутренней стене – кровати двух старших братьев. Моя и Сережина кроватки, еще с боковыми сетками, сдвинуты вместе в самом теплом месте, у печки. Посредине комнаты стол. В углу комод для игрушек.

Самым интересным местом для нас в комнате были подоконники. Они были такие широкие, что на них можно было забраться с ногами, можно было расставить вокруг несколько коробок с солдатиками, и еще оставалось место, где со своими сокровищами мог устроиться еще кто-нибудь из братьев. Подоконники были каменные, холодные, и мама запрещала нам сидеть на них. Но запреты не действовали. Слишком много чудесного можно было видеть оттуда.

Здесь я пережил первое душевное потрясение. Наша квартира была на втором этаже, и из окна, что выходило на Москву-реку, открывался величественный вид Кремля. Когда я в первый раз взобрался на подоконник и увидел то, что мне открылось, то пришел в такое возбуждение и поднял такой крик, что прибежали взрослые, и на мои вопросы: "Что это? Что это?" – каждый, кто смотрел туда, куда я тянулся рукой, говорил: "Это, Саша, – Кремль".

Утром я не давал себя одевать. Мне хотелось лезть на подоконник и смотреть на Кремль. Я уже отличал, где колокольня, где башни, где какие церкви. А когда Кремль освещало солнце, и загоралось все его золото, и сверкали его кресты, я впадал в зрительное оцепенение, как перед моим младенче-ским кувшином.

Я хотел понять: а зачем Кремль? И чей он? И что это – Кремль? Я спрашивал. Одни мне объясняли, но как-то пространно, так что я мало понимал. Другие смеялись, вроде старшего брата Леонида, который говорил: "А вот хочешь, я покажу тебе Кремль?" – и больно дергал меня за уши. Понятнее всех сказала нянька: "Кремль – это где цари живут".

Вскоре я всем надоел, и если кто-то входил и я начинал свои расспросы о Кремле, то слышал короткое: "Тебе же сказано, чтобы ты не сидел на подоконнике. Слезь!"

Когда мне пошел седьмой год, мама сказала, что пора мне учиться. Школу для меня не выбирали, я шел по проторенной дорожке. Меня отдали в детское училище Валицкой на Маросейке, где уже учились мои братья Костя и Миша.

Сережа (он был младше меня на два года), когда узнал, что я пойду в школу, а он нет, так расплакался, был так безутешен, так страдал, что мама, когда повезла меня к Людмиле Валицкой, взяла с собой и его.

Людмила Николаевна очень им заинтересовалась. Она сразу решила, что это "алмаз". Так она называла детей, в которых угадывалась большая одаренность и которые, как она думала, прославят школу. Хотя по годам Сережа был еще очень мал, она согласилась принять и его. Сережа поступил в приготовительный класс, а я – в первый.

Так мы стали ходить с Сережей на Маросейку. Утром нас отводила няня, а после занятий чаще всего за нами заходила горничная Поля. Добирались мы, конечно, пешком. Выйдя из дома, поворачивали на "толкучку". Так называлась часть площади перед Устьинским мостом, огороженная деревянными столбиками, окрашенными красной краской, где шла торговля с рук всяким старьем и где всегда толпилось много народу.

Перейдя Москву-реку по Устьинскому мосту, мы пересекали самое опасное место – перекресток. Ехали отовсюду – и с Устьинского моста, и сверху, с горы, от Яузского бульвара. Возчики гнали свои возы от Яузского моста, а слева тянулись обозы по Москворецкой набережной. Мимо невысоких одноэтажных флигелей, входивших во владения Воспитательного дома и протянувшихся вдоль Устьинского проезда, мы поднимались на Солянку. С Солянки, при повороте ее к Варварской площади, входили в Спасоглинищевский переулок и далее выходили на Маросейку.

Детское училище Валицкой помещалось в том же доме, где была женская Елизаветинская гимназия, и занимало его боковое крыло.

Память у меня была острая, интерес к окружающему большой, и вскоре дорогу в школу и из школы я знал прекрасно. Иногда, когда днем нас провожала Поля, она меняла привычный путь, вела нас бульваром от Ильинских ворот к Варварской площади и уже оттуда переходила с нами на Солянку. Когда в первый раз мы шли бульваром, меня удивило, что с одной стороны не было домов, а тянулась белая стена. Я спросил:

– Это что?

– Что ж ты не видишь? Стена.

– А там что?

– А там Кремль.

Я был поражен. Как, мой Кремль, который я мог видеть только издалека с высокого подоконника в нашей детской, был так близко?

Когда еще раз мы пошли бульваром, я сказал:

– Поля, а там за стеной – Кремль?

– Известно, Кремль.

– Поля, – попросил я как можно жалобней, – пойдем посмотрим.

– Что выдумал! Мамаша заругаются.

С Полей я спорить не смел.

Время шло. Кончилась зима, и случилось нечто необыкновенное. Как-то после уроков, когда все дети разошлись, мы одни с Сережей сидели на стульях в зале и ждали, когда за нами придут.

Вошла наша самая молоденькая учительница Елена Адамовна. Увидев, что мы сидим в пустом зале, она спросила:

– А вы почему здесь?

– За нами никто не пришел, – сказал я горестно.

Елена Адамовна вышла в переднюю. Потом раза два прошла по залу туда и обратно. Ясно было – она не знала, что с нами делать. Наконец решилась и спросила меня:

– А ты знаешь дорогу домой?

– Конечно, знаю.

Тогда она сказала:

– Саша, ты большой и умный мальчик. Возьми Сережу за руку и веди его домой.

Это она сказала зря. Я был очень даже маленький. Кто меня видел, всегда говорил: "Какой маленький!" А про ум я не понимал. Но я был послушный мальчик, и раз Елена Адамовна велела идти, надо было идти. Я взял Сережу за руку, и мы пошли.

Когда же мы оказались на улице, у меня начались смущения и соблазны. Если идти по Спасо-глинищевскому, там против еврейской синагоги был дровяной двор, и оттуда могли выскочить мальчишки и нас обидеть. По бульвару идти было лучше уже потому, что не так скоро придешь домой, а потом, если идти по бульвару, нужно было пройти мимо аптеки Брунса, которая была на углу Маросейки.