КРЕМЛЬ

Там жил Коля Брунс – мальчик из нашей школы, мой товарищ по классу. Будет интересно сказать ему завтра: "Коля, я вчера видел твою аптеку".

Мы вышли на бульвар, и тут я заволновался: ведь за стеной был Кремль и рядом не было Поли, чтобы мне пригрозить. Я думал: мы только войдем в ворота и посмотрим на Кремль, а потом пойдем домой.

Мы сошли с бульвара и двинулись к воротам, туда направлялось много народу, вместе со всеми прошли и мы. Я смотрел во все глаза. Где же сверкающие золотые соборы? Никакого Кремля не было видно, только очень много людей, что-то вроде нашей Устьинской толкучки, но только в сто раз больше. Кругом сновали, двигались, переходили с места на место люди с разным товаром. Вдоль по стене теснились какие-то прилавки, лавчонки, сарайчики. Прямо на земле стояли лотки, сидели торговки.

Мы шли уже по мостовой, с тротуара нас давно столкнули. Да и был ли здесь тротуар? Я шел все вперед. Ведь Поля сказала: "За стеной Кремль". А я тогда верил всему, что мне говорили. Может быть, он где-нибудь подальше. Вот сейчас обогнем тот дом и увидим его.

Мы шли по переулку. Потом свернули в другой переулок. Нас чуть не затоптали – было тесно.

Сколько здесь стояло извозчиков! Останавливались и подъезжали телеги, прямо на тротуар разгружали ящики, из ворот катили бочки... И вдруг мне стало страшно. Я захотел домой, но тут понял, что не знаю, где я, не знаю, как найти дорогу. Но я не заплакал, не закричал. Моя крестная мать, бабушка моя, учила меня: "Саша, если ты заболеешь, если что потеряешь, если сам потеряешься, заблудишься или испугаешься, молись Богу, и Бог тебе поможет".

И я начал молиться. Я все куда-то шел и молился: "Господи, помоги мне. Господи, приведи меня домой". Куда мы шли, я не понимал; как мы вышли из переулков на прямую улицу и куда дальше идти, я не знал. Вокруг обступали большие дома, все какие-то нежилые, чужие и непонятные. Но чем страшнее и непонятнее было во-круг, тем горячее я молился и просил: "Господи, приведи меня домой".

Я просил Божию Матерь, Святителя Николая. Улица кончилась, и я остановился. Прямо и направо была широкая площадь с высокой стеной. Я бы никогда не решился перейти эту площадь. Но налево было еще страшнее. От поворота, стуча и громыхая, непрерывным потоком катились ломовики. Что же делать? Куда дальше идти? И тут кто-то наклонился ко мне и сказал: "Дети, идите за мной!" Это была женщина – старая, как моя бабушка. Только бабушка была сгорбленная, а эта, когда выпрямилась, – худая и высокая. И сказала она так ласково, как говорила бабушка, когда крестила меня на ночь. Голова ее была закутана в черный платок, и этот черный платок ниспадал ей до ног и закрывал ее всю. Она еще раз оглянулась на меня и пошла налево – туда, где с грохотом катились ломовые.

Мой испуг улетучился. Раз она сказала, чтобы мы шли за ней, чего же было бояться? Она шла не рядом с нами, а впереди шага на четыре, но я все время ее видел. Рядом сновало много людей, но все они не загораживали ее. Стоило мне посмотреть вперед, и я ее видел, видел все время, как она шла, как она иногда поворачивала голову и взглядывала на нас. Она была точно выше всех, точно шла надо всеми. Нас окружало столько народу, что я подумал, не потеряться бы нам с Сережей, и еще сильнее сжал его руку. Моя детская резвость стала пробиваться сквозь тревогу, и, глядя вперед, я все-таки успевал заметить и то, что было кругом.

Мы шли по большому мосту. Через перила была видна вода и внизу – лодки и барки, и это было гораздо интереснее, чем вид с Устьинского моста. Потом мы перешли мост и оказались на другой улице, очень узкой. Здесь народу, шума и тесноты было еще больше.

Но все это было мне нипочем: я видел ее перед собой, ее голову под черным платком и не боялся.

А кругом было столько лавок и магазинов, сколько я никогда не видел. Они лепились одна к другой и даже в два этажа. Я так все разглядывал, что не заметил бы улицу, уходящую налево, но вдруг я остановился. А где же?.. Я не видел больше черного платка. Ее не было там впереди, но я услышал ее голос: "Теперь ты знаешь, где ты, и найдешь свой дом". Она говорила очень тихо, как бы издалека! Где была она? Возможно, я уже и не думал о ней. Все, что только что тревожило меня, забылось от той безумной радости, которая меня охватила: я смотрел вокруг себя и все узнавал. Это были наши Садовники, только с другого конца. Как все это было мне знакомо! Ведь этим путем мы, мальчики: я, Сережа, Миша и Костя – так часто ходили в гости к нашей бабушке. С того угла мы поворачивали на Канаву и шли в Кадашевский переулок, где бабушка жила на церковном дворе у Воскресения в Кадашах.

В каком же я был восторге, что я могу все узна- вать и называть. Вот красная церковь, где во всю стену за стеклом образ Георгия Победоносца на белом коне, он бьет копьем прямо в красный язык змея.

А вот дом, где я родился. Когда Варя ходила к Мусуриным, она и меня брала с собой. Там я играл с Клавой в куклы, или она приводила меня к ним на галерею, где окна были из разноцветных стекол – синих, желтых, зеленых. И когда я вставал на скамеечку и прислонялся к ним, все было то синее, то желтое, то зеленое.

Дальше вбок по переулочку была церковь Николы Заяицкого. Бабушка говорила, что здесь меня крестили, а мама водила нас сюда причащать. А вот бани, куда мы ходили с папой. Сейчас же за банями начинается Устьинская площадь, и я вижу столики ее толкучки. Вот и крыша нашего дома. Мы, наконец, пришли.

Дома я ничего не сказал. Сережа тоже молчал. Если бы я стал рассказывать, может быть, он что-нибудь прибавил бы, но я ничего не говорил. Так все это прошло и забылось. Забылось ли? Нет!

Часто и гимназистом, и потом взрослым я вдруг задумывался. А кто же была эта светлая старица, которая выручила нас тогда из беды? Я вновь и вновь слышу ее голос: "Дети, идите за мной". Я вижу ее, покрытую черным платком, точно в мантии монахини, и как она шла, возвышаясь над людьми.

Бог дал мне долгую жизнь. Умерли все: и Сережа, и Костя, и Миша, и Леонид, и моя Варя, и Маня. Умерли мои дорогие мамочка, и папа, и незабвенная наша бабушка. Я остался один, и жизнь прожита. Она была трудной, полной опасностей и всяких страхов. Сколько раз я мог бы погибнуть, сколько раз я был на краю беды! Сколько раз, привлеченный манящей красотой, неосторожно заглядывал за предостерегающе поставленную стену и, вместо красоты, видел там ад и ужас, безобразие и грех. Но никогда, никогда я не был оставлен Богом. Его помощь держала меня и выводила из всех бед. Что же спасло меня? – МОЛИТВА.

Моя молитва, которую я пронес по жизни, как свечу от двенадцати Евангелий, была разной. То она горела ярко и чисто, то затухала, и только крошечный огонек дрожал, готовый погаснуть от ветра, которым дул на нее страшный мир. Но я защищал этот гаснущий огонек и сердцем, и рукой. Защищал, потому что у меня был опыт молитвенного чуда в моей первой в жизни беде.

Когда, заблудившись в переулках Китай-города, я остановился на углу Средних рядов, то, конечно, в своем испуге и смятении я не подозревал, что стою перед моим желанным Кремлем. Я не вошел в него, но туда устремилась моя молитва. И в Вознесенском монастыре у Спасских ворот святая и преподобная Евфросиния, великая княгиня Московская, встала из своей пречистой раки, явилась мне, ребенку, путеводила и привела меня домой. Так я верю.

Преподобная мати Евфросиния, моли Бога о нас!