МАМА
Александр Добровольский
(Печатается в сокращении)
В годы юности у меня было много друзей, хотя я не отличался ни находчивостью, ни разговорчивостью. Но людям нравилось даже мое молчаливое присутствие рядом с ними. В студенческие годы я часто отлучался из дома на два, на три дня подряд. И мне даже в голову не приходило предупредить маму, с кем я и где. А ведь шел 1905 год, это было беспокойное и опасное время. Бывало, придешь к товарищу, а он скажет: "Алька, поедем по Волге до Нижнего". Я охотно соглашался и исчезал из Москвы дней на пять, даже не зайдя домой. Что должна была пережить и передумать мама, беспокоясь за меня, – это мне и в голову не приходило. Когда, наконец, я появлялся дома, то не слыхал от нее ни одного упрека. Мама, бывало, только кротко скажет: "Саша, ты опять пропадал. Я так за тебя молилась".
В другой раз приходишь к тому же товарищу, он опять с предложением: "Аленька, миленький, мы сейчас с Лизой едем в Киев. Поедем с нами". – "Да как-то неудобно, мама не будет знать". – "А ты напишешь ей из Киева". – "И то правда". Но написать письмо я, конечно, забывал, а о маме вспоминал только тогда, когда звонил у двери, вернувшись домой.
Лето 1912 года я провел в Николаевке Екатеринославской губернии – в имении моего университетского товарища. Маме я, по обыкновению, сказал об этом очень кратко, что уезжаю к товарищу, даже не оставил адреса.
В Николаевку съехалось в это лето много учащейся молодежи, и казалось, что жизнь там – сплошное удовольствие. Но окончилось все это катастрофой. Жандармский ротмистр Луганска начал дело о Екатеринославской социал-демократической организации, в принадлежности к которой он подозревал всю нашу студенческую компанию. В ночь на 5 августа почти все мы были арестованы, и вместе с другими я был заключен в Луганскую тюрьму.
В это время мама лежала больная в Москве. Больше недели она была совершенно обессиленной, ничего не ела, и ее состояние страшно тревожило находящуюся около нее Варю. Когда домой пришло известие о моем аресте, Варя окончательно растерялась. Первое, о чем она подумала, – скрыть все от мамы. Но это оказалось совершенно невозможно. Взглянув на Варю, она спросила:
– Что случилось?
– Саша арестован.
– Дай мне мое платье!
– Мама, что ты хочешь делать? – с ужасом спросила Варя.
– Дай мне платье!
Мама встала, оделась... На другой день она уехала в Луганск.
В Луганской тюрьме я пробыл больше четырех месяцев, и все это время мама была близ меня. Она очутилась в чужом городе, среди незнакомых людей. Она не знала ни моих отношений со всеми этими людьми, ни причин моего ареста, но терпеливо и мужественно искала, узнавала, уясняла для себя, и когда поняла, что дело для меня может кончиться плохо, бросилась в Петербург.
Там она добилась приема у Макарова1 и сделала то, что может сделать только мать, спасающая свое дитя: в разговоре с ним она нашла такие слова и доводы, что убедила его в моей невиновности.
– Хорошо, – сказал он, – я вам верю. Мы освободим из тюрьмы вашего сына и выделим его дело из общего. Но оставить его совсем без наказания мы не можем. Мы дадим ему высылку на два года. Пусть это послужит ему уроком, чтобы в будущем он был более осмотрительным при выборе знакомых. Город вы выберите сами.
Мама назвала Бердянск.
– Бердянск не годится, это приморский город, – сказал министр. Затем он, подумав, согласился: – Ну хорошо, я сделаю вам исключение. Пусть будет Бердянск.
Я, конечно, ничего этого не знал, томился в тюрьме и не представлял, чем и когда все это кончится. В тюрьме я заболел и окончательно подорвал свое здоровье глупой трехдневной голодовкой. Состояние мое было ужасное, и единственно, в чем я находил поддержку, – это в молитве. 9 декабря, в день праздника иконы Божией Матери "Нечаянная Радость", дверь моей камеры открылась в неурочное время. Вошел надзиратель.
– Ну, Добровольский, собирай вещи, пойдем на освобождение.
Я смотрел на него, не понимая. Я что-то брал, что-то складывал, но все падало из рук. Надзиратель терпеливо ждал. Наконец я собрался. Ворота тюрьмы открылись, и я в сопровождении солдата пошел в полицейское управление города.
Что я чувствовал? Все мне казалось каким-то особенным. Деревья, небо, дома – все будто перенесено из Рая. Всех встречных мне хотелось спрашивать, как Липе в чеховском "В овраге": "Вы святые?"
Наконец мы пришли в полицейское управление. Меня отвели куда-то вниз и заперли в едва освещенном подвале с решетками на окнах под потолком. Я сел на нары и стал ждать, что будет. Я был очень слаб, потрясен и беспомощен.
Шло время. Наступала ночь. Я уже думал как-нибудь пристроиться на нарах и уснуть. Вдруг дверь отворилась:
– Кто здесь Добровольский? Идите наверх. По ступенькам деревянной лестницы я пошел за городовым. Дверь открылась. Что это?
Среди канцелярских столов и ярких ламп прямо передо мной стояла мама – в ее серенькой, такой привычной мне тальмочке2, наколке3 с черными лентами.
– Мама! Моя родная, милая мама!
– Погоди, Саша, – обняла она меня, – у тебя, наверное, даже креста нет на шее. Пусти!
Она расстегнула на мне ворот, благословила и надела заранее приготовленный крестик на цепочке...
Так произошло мое второе рождение. Мама, не медля, увезла меня из Луганска. Освобожденный на определенных условиях, я не имел права оставаться в Екатерино-славской губернии. Мама выбрала Славянск, ближайший к Луганску город по железной дороге, в соседней Харьков-ской губернии. Она оплатила проезд туда и обратно полицейскому, который должен был меня сопровождать. За какой-нибудь час все было улажено, и мы оказались в вагоне. Поезд мчал нас в Славянск.
В Славянске мама прожила со мной безотлучно два месяца. Мы ждали бумагу из Петербурга с разрешением поселиться мне в Бердянске. По получении ее мама поехала со мной в Бердянск, сняла для меня комнату, все устроила, и вот наступил день, когда она сказала:
– Сашенька, теперь я должна уехать.
Я с плачем упрашивал ее остаться:
– Мамочка, не уезжай!
– Саша, – уговаривала она меня. – Будь же мужественным, подумай. Ведь я все бросила. Ты знаешь, Манечку нельзя оставлять одну даже на день, а она без меня уже полгода. Варя, наверное, сбилась с ног. Квартира брошена, все пришло в расстройство. Зачем ты плачешь и терзаешь мое сердце? Ведь все хорошо. Через два месяца к тебе приедет Варя. А я буду с тобой всегда в моих молитвах к Господу и Царице Небесной.
Но я только плакал и просил: "Мама, не уезжай!.."
Ссылка моя была довольно легкой и недолгой. По манифесту к 300-летию Дома Романовых мне сократили ее наполовину, что-то зачли, и уже в ноябре я был в Москве.
В канцелярии московского градоначальника мне отказали в справке о благонадежности, и это лишало меня возможности вернуться в университет. Я стал думать, что же делать. Я давно уже мечтал о литературной стезе. Друзей у меня в Москве было много, мне помогли, и я начал сотрудничать в московских газетах и небольших журналах. Как-то послал свой рассказ в Петроград. Его приняли, напечатали и просили присылать еще. Это меня окрылило: я решил, что надо ехать в Петроград и начинать серьезную работу.
С мамой у меня уже не было прежней отчужденности, и она не скрывала своего беспокойства и той тревоги, в которую я снова ее ввергал. Но она понимала, что для меня это начало интересного дела, и не хотела мешать.
Перед отъездом она меня благословила. Из Петрограда я не раз приезжал к ней в Москву. Это ее утешало безмерно. Но я снова уезжал, она же только поставила мне одно условие, чтобы я не отправлялся в дорогу без ее благословения.
Шел 1916 год. Жилось все труднее и тревожнее. Не хватало продуктов, масла, сахара – появились очереди. Нужно было все запасать, думать о дровах, о керосине. В это время я опять собрался в Петроград. Билет был взят. Поезд уходил часа в четыре дня. Как же я разволновался, когда мама сказала, что в день моего отъезда ей нужно отлучиться из дома, чтобы записаться на дрова. Мама ушла очень рано, часов в семь утра, и мы утешали себя, что к моему отъезду она, конечно, вернется. Но вот часы пробили двенадцать, час, два, а мама все не возвращалась. Я пытался успокоить себя тем, что времени еще целый час, что она сейчас придет. Но вот уже три часа, надо ехать, а мамы все нет. Что же делать? Не ехать? Пропадет билет, пропадут деньги. Но как же ехать без ее благословения?
Однако медлить больше уже нельзя. Я пошел за извозчиком. У нас на углу Аптекарского4 и Доброслободского переулков был извозчичий трактир, и около него всегда стояли одна-две пролетки. Так было и теперь. Сговорились, я сел в пролетку. Мой возница, взяв в руки вожжи, взмахнул, как обычно, на лошадь, но... лошадь не двинулась. Еще одно понукание, однако лошадь не трогалась с места. Извозчик слез с козел, обошел пролетку, пытаясь понять, в чем дело. Взял за узду, потянул – лошадь сделала шаг. Извозчик взобрался на свое место, взмахнул кнутом, но лошадь снова замерла, как неживая, как неподвижное каменное изваяние.
Кругом собрались прохожие и с любопытством смотрели на нас. Я чувствовал себя до того неловко, что закрыл глаза. Вдруг извозчик обернулся ко мне и с какой-то злобой прокричал:
– А ну слезай!
Под взглядами собравшихся я повиновался. Вот еще история! Извозчик тронул лошадь и медленно отъехал.
У другого тротуара стоял свободный извозчик. Я пошел к нему.
– На Николаевский вокзал.
Он ответил коротко:
– Не поеду.
– Почему? – спросил я в растерянности.
– А почему тот не поехал?
И извозчик показал вслед уезжающей пролетки. Делать нечего, я пошел на Разгуляй5. Нанял извозчика и поехал домой, чтобы забрать вещи. От всех происшествий я был совершенно расстроен. Взял чемодан и только открыл калитку – мама!
– Саша! – говорит она, в слезах припав ко мне. – Ты не уехал. Бог услышал мою молитву. Я так молилась, так молилась сейчас, когда шла, чтобы Бог сделал так, чтобы ты задержался.
Тогда мне все стало ясно. Но говорить уже было некогда. Я горячо обнял ее, она меня перекрестила, и я уехал.
Маме обо всем этом я так никогда ничего не рассказывал, но сам всегда помнил этот случай. Может быть, кому-нибудь он покажется незначительным и не таким уж важным, чтобы о нем писать. Но я думаю не так. Я понимаю испуг и злобу извозчика, который не мог, конечно, понять, какая сила связала движения его лошади. Но я-то знал, что это была великая сила материнской молитвы.
___________________________
1 Макаров Александр Александрович (1857-1919) – министр внутренних дел и шеф Корпуса жандармов, министр юстиции.
2 Тальма – женская длинная накидка без рукавов.
3 Наколка – разновидность чепца, женского головного убора.
4 Аптекарский переулок, что между Доброслободской и Немецкой (с 1918 г. Бауманской) улицами, назван так по находившимся здесь в начале XVIII в. аптеке и аптекарскому саду в Немецкой слободе.
5 Разгуляй – площадь возникла в конце XVII в. на перекрестке дорог, ведущих в с. Измайлово и Немецкую слободу.